Воронежский историк Аркадий Минаков: «Западничество как болезнь русской цивилизации»

5 Июля 2018

Западничество — мировоззрение, которое сыграло в истории России крайне негативную роль и лишь косвенным образом оказалось связанным с ученичеством и заимствованиями у Запада в военно-технической, научной, культурной и иных сферах. Соответствующее явление впервые было ярко описано во второй половине XVII века в трактате сторонника славянского единства хорвата Юрия Крижанича «Политика» [1]. Он называл его чужебесием и определял как «бешеную любовь к чужим вещам и народам, чрезмерное, бешеное доверие к чужеземцам». Смертоносная чума (или поветрие) чужебесия, писал Крижанич, «заразила весь наш народ» [2].

Ничего подобного нельзя было представить как сколько-нибудь распространенное явление в XIV-XVI веках в Московской Руси, вполне монолитном в духовном и культурном плане государстве. Но в XVII столетии достаточно интенсивные контакты верхушки правящего слоя с представителями инославных государств (Крижанич писал преимущественно о немцах-протестантах) привели к резкому ослаблению защитных реакций прежде всего верховной власти: «Чужебесие многих наших правителей свело с ума и одурачило»[3].

В результате, утверждал Крижанич, иностранные интересы, идеологии, обычаи оказались для славян, в том числе и для русских, более приоритетными, чем свои собственные: «У нас чужеземцам наибольшая честь и доход… Помогая, разоряют… Сеют раздоры… Обижают во время торговли… Заключают обманные соглашения… Дурачат с помощью подарков… Благодеяния поддельные, дорогие, зловредные… Торговцы доводят нас до нищеты… Позорят нас своими насмешками и руганью… Сеют смятение и ереси и обращают нас в рабство… Себе берут спокойную жизнь, а нам оставляют рабство и труд… Побежденные оружием — побеждают речами… Заключают союзы, вредящие нам… Заключают с нами шутовские и нелепые договоры… Высмеивают нашу любовь и человечность… Обманывают нас под видом посредничества… На позор нам принимают наше гражданство… Учат роскоши, порокам, грехам и суеверию… Прельщают нас суетным неистинным учением… Еретики, чтобы опорочить истинную веру, хулят народ и преувеличивают его грехи…» [4] Следует подчеркнуть, что Крижанич подобным образом описывал положение дел в тогдашнем славянском мире в целом, хотя, разумеется, в какой-то мере оно было характерно и для Московского царства.

Спустя несколько десятилетий после написания «Политики» Петр I сформулировал цель своих реформ, если верить преданию, следующим образом: «Нам нужна Европа на несколько десятков лет, а потом мы к ней должны повернуться задом» [5]. Однако теперь, по прошествии уже более трех столетий, можно констатировать, что во многом налицо была лишь абстрактная патриотическая декларация. В реальности петровская «страсть к иноземным диковинам» [6] обернулась не только заимствованием бесспорно необходимых для России новаций (европейской науки, флота, армейской организации и т.д.), но и резким усилением роли иностранцев при русском дворе, утратой трезвого понимания национальных интересов России во внешней политике, которая оказалась на десятилетия, если не более, подчиненной интересам иностранных государств, беспрецедентным по масштабу закрепощением крестьянства, сломом религиозных и культурных традиций. Чужебесие во многом окрасило петровские реформы, на что не могла не отреагировать национально-ориентированная русская общественная мысль.

Однако следует сказать, что подобная же критика Петра I была предпринята представителями западноевропейской мысли. Так, просветитель Жан-Жак Руссо утверждал: «Петр <…> хотел сначала создать немцев, англичан, тогда как надо было начать с того, чтобы создавать русских. <…> Так наставник-француз воспитывает своего питомца, чтобы тот блистал в детстве, а затем навсегда остался ничтожеством» [7]. Исключительно резко высказывался о Петре I и его реформах великий реакционер Жозеф де Местр: «Я ставлю в вину вашему Петру I величайший грех — неуважение к своей нации» [8]. Россия, по его словам, «отдана иностранцам, и вырваться из их рук можно лишь посредством революции. Повинен Петр, коего именуют великим, но который на самом деле был убийцей своей нации. Он не только презирал и оскорблял ее, но научил и ненавидеть самое себя. Отняв собственные обычаи, нравы, характер и религию, он отдал ее под иго чужеземных шарлатанов и сделал игрушкою нескончаемых перемен» [9]. Де Местр нарочито сгущал краски, перенося на петровские реформы свою ненависть к протестантской Европе, на которую, как он считал, ориентировался Петр [10].

Русские консерваторы в первой четверти XIX века немало размышляли о роли Петра I и его реформ в русской истории. И надо сказать, их размышления, как правило, были резко критическими. Наиболее глубокой критике деятельность Петра I была подвергнута в «Записке о древней и новой России» Николая Карамзина, в которой историк заговорил о том, что стремление императора преобразовать Россию в подобие Европы подрывало дух народный, то есть самые основы самодержавия, «нравственное могущество государства». Страсть Петра I «к новым <…> обычаям переступила в нем границы благоразумия» [11].

Главной причиной петровского подражательства и космополитизма Карамзин считал отсутствие национального воспитания и влияние иностранного окружения. Плохо воспитанный государь «с разгоряченным воображением, увидев Европу, захотел сделать Россию Голландиею» [12].

Петр привил русским космополитизм, который ослабил чувство патриотизма и национальное начало: «Мы с приобретением добродетелей человеческих утратили гражданские. Имя русское имеет ли теперь для нас ту силу неисповедимую, какую оно имело прежде? <…> Некогда называли мы всех иных европейцев неверными, теперь зовем братьями; спрашиваю: кому легче было покорить Россию — неверным или братьям? То есть кому бы она, по вероятности, долженствовала более противиться? <…> Мы стали гражданами мира, но перестали быть в некоторых случаях гражданами России. Виною Петр» [13]. Причем, как отмечал Карамзин, европеизация осуществлялась насильственным путем: «Пытки и казни служили средством нашего славного преобразования государственного» [14].

Разрушение древних навыков, то есть традиций и обычаев, изображение их смешными и глупыми означало, что государь «унижал россиян в собственном их сердце». Карамзин считал, что государство «может заимствовать от другого полезные сведения, не следуя ему в обычаях». Русская одежда, пища и бороды не мешали заведению школ. Обычаи должны изменяться естественным образом, но «предписывать им уставы есть насилие беззаконное и для монарха самодержавного» [15].

Карамзин фактически обвинил Петра в роковом расколе народа на высший, онемеченный слой и низший, простонародье: «Со времен Петровых высшие степени отделились от низших, и русский земледелец, мещанин, купец увидели немцев в русских дворянах, ко вреду братского, народного единодушия государственных состояний» [16]. Уничтожение же Патриаршества привело к ослаблению веры.

Отрицательно высказывался об отдельных аспектах петровского царствования и Александр Шишков: «Он ввел науки и просвещение, но не взял осторожности не допустить вместе с ними войти духу уничижения. Отселе есть у нас науки, но нет их корня; есть просвещение, но не собственное свое, а потому не позволяющее быть нам самими нами: мы почитали себя как бы творением рук чуждых народов. Отселе начало нравственного нашего рабства, от которого мы, при всей силе и торжестве оружия, освободиться не можем; ибо от сего не силою оружия освобождаются, но духом честолюбия и народной гордости, тогда только рождающейся в душах наших, когда воспитывают нас собственные наши отцы, матери и наставники» [17].

В неопубликованном трактате «Исторический взгляд на общества европейские и на судьбу моего отечества» Сергей Глинка писал о том, что, создав флот и новое войско, Петр «не дал России жизни внутренней, самобытной, без которой весь внешний блеск и все вещественные силы рано или поздно падают и исчезают» [18]. При Петре I «люди взрослые были младенцами на шутовских ассамблеях <…> Все было маскерадом и быстрою перестановкою театральных декораций. Новая столица откликнулась не своими словами и все в ней очужеземилось. <…> [Петр] ни топором, ни дубиною не смог поселить в умах устава правды» [19]. Но самое главное, с точки зрения Глинки: «Петр неосторожною и заторопленною рукою двинул народ русский на крепостной быт, дотоле не существовавший» [20].

Следует признать, что ранние русские консерваторы разработали ту систему антипетровских аргументов, которую практически целиком использовали и развили славянофилы уже в николаевское царствование. Никто из них не отрицал необходимости заимствований и ученичества и осуждал лишь чужебесие, приводящее к социокультурному расколу Русского мира, разрушению собственных культурных традиций и обычаев, нравственной деградации. Оборотной стороной явления становилась внутренняя русофобия, когда, как писал Шишков, «ненавидеть свое и любить чужое» становилось нормой среди части образованного сословия [21].

Уже неоднократно писалось о том, что появление русской консервативной мысли в первой четверти XIX века было во многом естественной и органичной реакцией на галломанию и чужебесие верховной власти и политического класса того времени [22]. Именно поэтому Александр I вынужден был опереться на русскую партию в Отечественной войне 1812 года, поскольку ее консервативно-патриотическая программа стала необходимым политическим инструментом для победы над Наполеоном и преодоления галломании части дворянского высшего общества. Иначе говоря, русская партия способствовала мощному всплеску национальной энергии — русскому патриотизму, установлению политического и военного доминирования Российской империи в Европе вплоть до Крымской войны. Михаил Погодин хорошо отразил тектонический сдвиг в русском национальном самосознании, имевший далеко идущие последствия: «Отразив победоносно такое нападение, освободив Европу от такого врага, низложив его с такой высоты, обладая такими средствами, не нуждаясь ни в ком и нужная всем, может ли чего-нибудь опасаться Россия? Кто осмелится оспаривать ее первенство, кто помешает ей решать судьбу Европы и судьбу всего человечества, если только она сего пожелает?» [23] Кроме того, деятельность русской партии, несомненно, дала импульс развитию оригинальной русской культуры. Отцы-основатели русского консерватизма, за редким исключением, были гениальными и просто талантливыми литераторами: Гавриил Державин, Николай Карамзин, Иван Крылов и другие. Державин и Шишков были создателями первого литературного объединения консерваторов «Беседа любителей русского слова», в которую, помимо них, входили Иван Крылов, Николай Гнедич, Сергей Ширинский-Шихматов и другие.

Представляется, что после 1812 года в русской консервативной мысли начинает интенсивно развиваться направление, связанное с обоснованием русской самобытности, особого пути России, осознания ее отличия от Европы. В соответствующем дискурсе две цивилизации — русская и западная — отчетливо воспринимаются как своего рода расходящиеся галактики: «Россия — не Европа». В программной статье «Петр Великий» Михаил Погодин провозгласил наступление принципиально нового этапа русской истории, знаменующего превосходство России над Западом: «Император Александр, вступив в Париж, положил последний камень того здания, которого первый основной камень положен Петром Великим на полях Полтавских. Период русской истории от Петра Великого до кончины Александра должно назвать периодом европейским… С императора Николая, которого министр (Сергей Уваров.авт.) в троесловной своей формуле России после православия и самодержавия поставил народность… начинается новый период русской истории, период национальный, которому на высшей ступени его развития будет принадлежать, может быть, слава сделаться периодом общей истории Европы и человечества» [24]. В какой-то мере с Погодиным сходились не только официальные идеологи вроде Сергея Уварова и Степана Шевырева, но и многие ведущие представители интеллектуального слоя: любомудры (Дмитрий Веневитинов, Владимир Одоевский и другие), Александр Пушкин, Николай Гоголь, Федор Тютчев, славянофилы Алексей Хомяков, Иван Киреевский, Константин Аксаков. Они ясно и отчетливо ставили вопросы об отличиях русской истории от истории Западной Европы. Одновременно все они явились активными участниками процесса национализации культуры, когда произошел массовый переход элиты с французского языка на русский, закончилась эпоха ученичества и подражательства, а русские наука и культура начали приносить зрелые плоды.

Представляется, что с того периода в русской жизни начали борьбу два разнонаправленных процесса — осознание основ и культурное вызревание самобытной русской цивилизации, что нашло отражение в самых разных областях общественной, культурной и государственной жизни. Символами и проявлениями цивилизации стали такие типологически разные явления, как поворот к святоотеческому наследию после западного пленения в Русской Православной Церкви, творчество зрелого Пушкина, Гоголя, Достоевского, осмысление основ русской самобытности славянофилами и почвенниками, трактаты «Россия и Европа» Николая Данилевского и «Византизм и славянство» Константина Леонтьева, анализ феномена самодержавия в труде Льва Тихомирова «Монархическая государственность», становление оригинальной русской религиозно-философской мысли, создание архитектурного русского стиля, творчество художников Михаила Нестерова и Виктора Васнецова, пронизанная православными и патриотическими мотивами классическая музыка Петра Чайковского и Модеста Мусоргского, грандиозный политический проект Петра Столыпина, крестьянская кооперация и многое другое. Процесс насильственно был прерван в 1917 году.

Параллельно шел и принципиально другой процесс: в лоне различных направлений западничества возникли и быстро развились разрушительные формы радикального чужебесия. Западничество демонстрировало не раз леность мысли, оно оказалось крайне неоригинальным, сама мысль о национальном творчестве им зачастую отторгалась. Мы не имеем в виду умеренное либеральное западничество, представителями которого, к примеру, являлись поздний Михаил Сперанский, Борис Чичерин, Константин Кавелин или Сергей Соловьев, которые, исходя из патриотических мотивов «обогащать Россию сокровищами гражданственности», искренне считали, что заимствование западноевропейских политических и правовых институтов превратит Россию в мощное европейское государство, с развитой экономикой и социально-политическими свободами. Подобные умеренные западники-патриоты отнюдь не определяли интеллектуальное и нравственное лицо западнического течения.

Верх в нем взяли те умонастроения и идеи, которые рассматривали историческую Россию как то, что подлежало безусловному уничтожению (или как минимум радикальному преобразованию) во имя идеи прогресса, либерального или социалистического. Специфика русской истории для сторонников такого взгляда сводилась исключительно к подчеркиванию отсталости России в сравнении с эталонной цивилизацией. Первоначально крайне отрицательный взгляд на русскую историю, православие, государственность, самые основы бытия России был выражен в первом «Философическом письме» Петра Чаадаева, мыслителя, далекого по своим взглядам от либералов и социалистов, он был религиозным западником, идейно близким к французским традиционалистам. С нелегкой руки Александра Герцена документ традиционно трактуется как важное звено эволюции освободительного движения. Чаадаев утверждал, что русские никогда не шли об руку с прочими народами, не принадлежали ни к одному из великих семейств человеческого рода, у них совершенно нет внутреннего развития, естественного прогресса, они принадлежат к числу тех наций, которые «как бы не входят в состав человечества», плод христианства для них не созревал, они чужды идей долга, справедливости и порядка, они чужды простой благоустроенной жизни. Их прошлое — «дикое варварство, потом грубое невежество, затем свирепое и унизительное чужеземное владычество», дух которого позднее унаследовало самодержавие, они равнодушны к добру и злу, к истине и ко лжи, ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной русской почве, «мы составляем пробел в нравственном миропорядке» [25]. Стоит привести оценку русского историка второй волны эмиграции Николая Ульянова, которую он дал первому «Философическому письму», точнее, его восприятию и интерпретации в стане российских западников-радикалов: «Россия ублюдочна от рождения, она — унтерменш среди народов. Кто не заметил высказываний [Чаадаева], тот ничего не понял в русской теме «Философических писем». Русское национальное самосознание в процессе самосовершенствования проходило и впредь, вероятно, будет проходить через величайшие самоотрицания, но пройти через него — не значит ли лишиться всякого самосознания?» [26] Однако подобное национальное самоотрицание оказалось своего рода альфой и омегой радикального чужебесия. То же самоотрицание выражала и кощунственная поэтическая формула одного из невозвращенцев николаевского царствования, ставшего католическим монахом, Владимира Печерина: «Как сладостно отчизну ненавидеть, // И жадно ждать ее уничтоженья, // И в разрушении отчизны видеть // Всемирного денницу возрожденья!» [27].

Подобное умонастроение органично наложилось на начавшие проникать в Россию в 1840-е годы социалистические идеи. Следует подчеркнуть, что в весьма специфической среде, которую представляли собой российские либералы и радикалы, соответствующие западноевропейские идеи приобретали характер религиозной доктрины, их воспринимали абсолютно некритично, а результат их реализации на русской почве виделся как своего рода подобие Царства Божьего на земле, что неоднократно отмечалось представителями консервативной русской мысли.

Во второй половине XIX века и в начале XX века представители и либерализма, и народничества, и марксизма — безусловно, западнических по своему характеру и генезису идеологий — доминировали в российском обществе, именно им принадлежала культурная гегемония. Абсолютное большинство в русской печати второй половины XIX столетия представляли газеты и журналы леволиберального и радикального направлений. Примерно такая же ситуация была на большинстве университетских кафедр. Консервативные издания, за редким исключением, влачили жалкое существование, подвергались диффамации, моральному террору и травле, в том числе на высшем уровне, и, по сути, были маргинализованы. Разумеется, налицо был яркий показатель того кризиса, в котором пребывала Российская Империя после крайне болезненных и во многом неудачных реформ 1860-70-х годов, приведших к гибели от рук террористов их инициатора Александра II.

Со времени радикально-западнических реформ Петра I российская государственность была отнюдь не консервативной по своей природе. Ее космополитические и западно-ориентированные верхи и бюрократия часто ограничивали и сводили на нет творческий потенциал консерваторов. Они оказывали лишь эпизодическое, точечное воздействие на государственную власть, его ни в коем случае не стоит преувеличивать. Системного, постоянного влияния консерваторов в России не было. Дореволюционная власть апеллировала к русской идентичности, консервативным ценностям, как правило, тогда, когда имел место цивилизационный вызов, угрожавший самому существованию государства, например в 1812-м. Правые консерваторы, отстаивавшие ценности русской цивилизации, способствовали спасению власти в 1905-1907 годах. Но после того как произошла частичная стабилизация, либеральная бюрократия при пассивном отношении монарха расколола консервативное движение и сделала многое для его фрагментации и политической компрометации.

В феврале 1917 года государство защищать было уже некому. Различные политические партии и течения западнической ориентации получили беспрецедентный шанс реализовать свои проекты при поддержке соответствующих политических сил на Западе. Именно они несут политическую, идейную и моральную ответственность за Февраль и Октябрь 1917-го и их последствия. Историческая Россия прекратила свое существование, а государственное образование, которое возникло на ее месте, ориентировалось на ту модель общественного прогресса, которая пользовалась поддержкой огромного числа влиятельных западноевропейских интеллектуалов и политиков. В рамках соответствующей модели русская история, Православие, русская культура, русский патриотизм рассматривались как явления, однозначно враждебные диктатуре пролетариата. СССР был построен на основе социалистического федерализма, а русский народ был под лозунгом права наций на самоопределение искусственно поделен на собственно русских, украинцев и белоруссов, проживавших в соответствующих социалистических республиках, причем в УССР и БССР происходила замена национальной идентичности, разумеется, пока в рамках социалистического выбора. Старая русская элита была уничтожена или была вынуждена эмигрировать, национальное самосознание русских подавлялось. Вопрос об особой русской цивилизации, казалось бы, был окончательно снят с повестки дня всемирной истории. Осмысление ее феномена стало делом части русской эмиграции, причем ведущую роль играли евразийцы, являвшиеся, по сути дела, наследниками славянофилов в принципиально новых условиях.

Однако с 1930-х началось национал-большевистское перерождение социалистического проекта. В рамках самой советской системы, которая первоначально возникла как абсолютный антипод русскому консервативному проекту (достаточно вспомнить основные цели левого западнического проекта: ликвидация частной собственности, государства, церкви и религии, права, семьи, отрицание патриотизма во имя интернационализма и т.д.). С начала 1930-х годов постепенно произошел своего рода псевдоконсервативный переворот (я осознаю условность термина, но не могу подобрать более точный), осуществляемый группой Сталина-Жданова. Сложился своего рода советский псевдоконсерватизм с элементами национал-большевизма в рамках тоталитарной идеологии и монополии коммунистического государства на любые решения в политической, экономической, идеологической, культурной и других сферах. После физического уничтожения значительной части левацких элементов в большевистской партии важными элементами ситуативного псевдоконсерватизма стали советский патриотизм, выборочная апелляция в пропаганде к фактам исторического прошлого, обращение через призму партийной цензуры к образам великих князей и царей, полководцев: Александра Невского, Дмитрия Донского, Ивана Грозного, Петра I, Суворова и Кутузова. Тогда же произошло окончательное оформление жесткой номенклатурной иерархии, культивировалось государственничество, началось дозированное сотрудничество с Православной церковью, были запрещены аборты, началась защита семейных ценностей и общественной морали, была сделана ставка на традиционные формы искусства и культуры в рамках социалистического реализма. Советский псевдоконсерватизм, пусть в редуцированной, искаженной, порой в эстетически и интеллектуально вульгарной, плакатно-пропагандистской форме объективно противостоял ценностям общества массового потребления, авангарда и постмодернизма, сексуальной революции второй половины XX века. Конечно, отрицание ряда базовых классических консервативных ценностей в советский период неизменно преобладало: отрицалось право частной собственности, верховенства права, шла непрерывная борьба против религии, декларировался принцип пролетарского интернационализма и т.д.

Так или иначе, социалистический режим, в прагматических целях впитавший в себя элементы русской традиции, оказался в конечном итоге враждебным некоторым фундаментальным основам западного мира. В послевоенные годы Запад начинает воспринимать СССР как наследника исторической России. Во многом холодная война была обусловлена и таким фактором. Значительная часть западных левых, которые поначалу восторженно отнеслись к социалистическому эксперименту и всячески его поддерживали, затем усмотрели в политике СССР возрождение вредоносного великодержавия и русского империализма. Некоторые основания были.

В 1960-е годы возникла так называемая русская партия, неоднородная по своему составу и программным положениям. Несмотря на известную пестроту и противоречия между участниками движения, основные задачи были едины для всех ее акторов: защита прав русского народа, его традиций, культуры; главенство национальных интересов над интернациональными; антизападническая пропаганда как эффективный инструмент в борьбе с космополитическими влияниями.

Национал-большевистская часть русской партии сочетала советский псевдоконсерватизм с интересом к некоторым аспектам истории дореволюционной России, Православной Церкви, идеям некоторых классиков консервативной мысли. Красный террор, внутрипартийная борьба, репрессии 1930-х годов трактовались национал-большевиками как противостояние русского народа (под водительством подлинных большевистских вождей вроде Сталина) и космополитических сил, представителем которых были Троцкий и его сторонники. Часть из них описывали черты патриархального быта русской деревни и ее колоссальную ломку и уничтожение в советские годы, в их мировоззрении ценности православия и приверженность к дореволюционной культурной традиции преобладали. Нелегальная часть русской партии, мыслившая и действовавшая в традициях классического русского консерватизма, расценивала революцию 1917 года и советский строй как явления антинациональные, антихристианские, чуждые исконным народным традициям и приведшие страну в исторический тупик. Русская партия постепенно оказывала все более сильное влияние на культурные процессы, идущие в стране, особенно в конце 1970-х начале 1980 годов. Однако альтернатива не имела шансов реализоваться в политической сфере. Русская партия не разработала сколько-нибудь масштабного собственного политического проекта. В рамках ветшавшего СССР несопоставимо большими возможностями располагали либеральные западники.

Перестройка и 1991 годы стали временем окончательного краха радикально-западнического социалистического проекта и одновременного торжества либерального-западнического проекта. Распад СССР привел не просто к расчленению русского народа, значительная часть которого оказалась за пределами Российской Федерации, но и к его цивилизационному расколу в результате смены идентичности, которая произошла еще в советский период со значительной частью русских, проживавших на территории Украины и Белоруссии. После шока и апатии 1990-х и начала нулевых годов русский вопрос существенно обострился. Массовое стремление к воссоединению русского народа, сохранению русской идентичности, рост национального самосознания вопреки искусственным границам, проведенным по воле советской и постсоветской номенклатуры, привели к феномену Русской весны, воссоединению Крыма и образованию ЛДНР. В сложившихся условиях едва ли не наибольшую опасность представляет такая болезнь русской нации, как украинство, представляющее собой разновидность вульгарного хуторянского западничества, радикально дистанцировавшегося от ценностей Русского мира, сделавшего эуропейский выбор и ставку на русофобию. Именно такие свойства обусловливают его поддержку со стороны российского креативного класса.

В 1990-е годы начался новый либерально-западнический эксперимент, главной целью которого была попытка российского политического класса вписаться в глобальный западный проект. По разным причинам попытка не удалась, что породило скрытый раскол в элите. Ее весьма влиятельная часть не желает порывать со стратегией вписывания в глобальный мир, такого не позволяют сделать ее кровные интересы: политические, финансовые и культурные. Так или иначе, во второй половине нулевых годов новый вариант российского западничества был изрядно скомпрометирован, что вызвало к жизни феномен путинского консерватизма, актуализировавшего евразийство, идеи особого русского пути, собирания Русского мира, русской цивилизации, опоры на традиционные христианские ценности. Ряд основных идей русского консерватизма оказались востребованными в новой исторической ситуации. Представляется, что особую роль во внедрении подобных идей сыграла позиция РПЦ, что обусловило крайне резкие нападки на нее со стороны представителей современного западнического лагеря.

Если подвести итоги нашего краткого анализа феномена западничества, то следует констатировать очевидное: со времен Крижанича вряд ли ситуация изменилась к лучшему. Уроки истории пока что пошли впрок. В западническом дискурсе игнорируется тот факт, что наиболее разрушительные и кровопролитные для России войны (за исключением татаро-монгольского нашествия) шли именно с Запада (польская и шведская интервенция в период Смуты начала XVII века, Северная война, Отечественная война 1812 года, Крымская война, Великая Отечественная война, в трех последних случаях Россия имела дело с объединенным Западом). Что все основные социальные катастрофы в истории России XX столетия — следствие чужебесия, игнорирования национального опыта, нетрезвого и романтического отношения к коллективному Западу, стремления системной пересадки чуждых моделей на русскую почву. Что позитивное, а по сути, снисходительно-оскорбительное отношение к России и сомнительные комплименты Запад демонстрировал, как правило, в периоды ее максимальной слабости, ее зависимости от Запада, например, при временном правительстве Керенского, в перестройку Горбачева и 1990-е годы при Ельцине. Современное российское чужебесие не просто поражено русофобией, оно приобретает предельно радикальные и патологические формы, вплоть до мечтаний о десуверенизации России, ее расчленении на ряд мелких государств с фактическим колониальным статусом, демонстрирует полный разрыв с нацией, с ее культурой, историческим опытом, расистский подход к большинству как генетическому мусору.

Хочу подчеркнуть очевидное. Невозможно поставить под сомнение саму необходимость учебы и заимствования западных достижений: здесь совершенно необходимые и нормальные процедуры, без которых не смогла бы жить значительная часть человечества. Ученичеству у Запада Россия обязана многим. Но также очевидно, что заимствования в научной, технической, культурной сферах должны прежде всего усиливать русскую цивилизацию, а не ослаблять и не раскалывать ее в интересах геополитических конкурентов. И еще. До сих пор нет ни одного сколько-нибудь серьезного исследования, посвященного феномену западнического чужебесия, как и западничеству в целом. Все, конечно, не случайно и свидетельствует о том, что такого рода тематика пока блокируется научным сообществом как на сознательном, так и подсознательном уровнях и не поддерживается современным политическим классом. Да и в целом наиболее серьезные, острые проблемы, связанные с изучением русской цивилизации, проблем Русского мира, его болезней, подобной украинской, пока являются уделом преимущественно публицистов. Чтобы выйти из ситуации, необходимо погрузиться в свою историю, в свою собственную религиозную, культурную и философскую традицию, причем государство должно преодолеть скрытый раскол в политическом классе и сформулировать ясную стратегию развития Русского мира.

 

[1] Крижанич Ю. Политика. — М.: Новый свет, 1997. — 527 с.

[2] Там же. С.194-195.

[3] Там же. С. 230.

[4] Там же. С. 194-225.

[5] Ключевский В.О. Соб. соч. В 8 т. Т. 4. Ч. 4. Курс русской истории. — М.: Изд-во соц.-экон. литер., 1958. — С. 214.

[6] Там же. С. 14.

[7] Руссо Ж.-Ж. Трактаты. — М.: Наука, 1969. — С. 167.

[8] Местр Ж. де. Петербургские письма // Звезда. — 1994. — № 12. — С. 176.

[9] Местр Ж. де. Петербургские письма. 1803-1817. — СПб.: ИНАПРЕСС, 1995. — С. 179.

[10] Парсамов В.С. Жозеф де Местр и Александр Стурдза: из истории религиозных идей Александровской эпохи. — Саратов: Изд-во Сарат. ГУ, 2004. — С. 35.

[11] Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Русская идея: Сб. произведений русских мыслителей. — М.: Айрис-Пресс, 2002. — С. 388.

[12] Там же. С. 389.

[13] Там же.

[14] Там же. С. 390.

[15] Там же. С. 388.

[16] Там же.

[17] Бумаги из архива А.С. Шишкова. 1816-1824 // Русская Старина. — 1870. — Т.1. Январь. — С. 146.

[18] ОР РНБ Ф. 191. Глинка С.Н. Ед. хр. 18. Исторический взгляд на общества европейские и на судьбу моего отечества (Гл. 1-12). 1 янв. 1844. Л. 6 об.

[19] Там же. Л.57 об.

[20] Там же. Л. 55.

[21] Шишков А.С. Рассуждение о старом и новом слоге Российского языка // Собрание сочинений и переводов адмирала Шишкова. Ч. 2. — СПб., 1824. — С. 6.

[22] Минаков А.Ю. Русский консерватизм в первой четверти XIX века. — Воронеж: Изд-во Воронеж. ГУ, 2011. — 560 с.

[23] Цит. по: Русское общество 30-х годов XIX в.: Люди и идеи: Мемуары современников. — М.: МГУ, 1989. — С.32.

[24] Там же. С. 34.

[25] Чаадаев П.Я. Философические письма. Письмо первое // Чаадаев П.Я. Сочинения. — М.: Правда, 1989. — С. 15-34.

[26] Ульянов Н.И. Басманный философ // Диптих. — Нью-Йорк, 1967. — С. 184.

[27] Первухина-Камышникова. В.С. Печерин: Эмигрант на все времена. — М.: Яз. Слав. культуры, 2006. — С. 14.

Автор(ы):  Аркадий Минаков, профессор ВГУ, доктор исторических наук